«Вечернюю! Вечернюю! Вечернюю!
Италия! Германия! Австрия!»
И на площадь, мрачно очерченную чернью,
Багровой крови пролилась струя!

Морду в кровь разбила кофейня,
Зверьим криком багрима:
«Отравим кровью игры Рейна!
Громами ядер на мрамор Рима!»

С неба, изодранного о штыков жала,
Слезы звезд просеивались, как мука в сите,
И подошвами сжатая жалость визжала:
«Ах, пустите, пустите, пустите!»

Бронзовые генералы на граненом цоколе
Молили: «Раскуйте, и мы поедем!»
Прощающейся конницы поцелуи цокали,
И пехоте хотелось к убийце — победе.

Громоздящемуся городу уродился во сне
Хохочущий голос пушечного баса,
А с запада падает красный снег
Сочными клочьями человечьего мяса.

Вздувается у площади за ротой рота,
У злящейся на лбу вздуваются вены.
«Постойте, шашки о шелк кокоток
Вытрем, вытрем в бульварах Вены ... Читать дальше »

Вам, проживающим за оргией оргию,
Имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
Вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
Думающие, нажраться лучше как, —
Может быть, сейчас бомбой ноги
Выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,
Вдруг увидел, израненный,
Как вы измазанной в котлете губой
Похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
Жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
Подавать ананасную воду!

В шатрах, истертых ликов цвель где,
Из ран лотков сочилась клюква,
А сквозь меня на лунном сельде
Скакала крашеная буква.

Вбиваю гулко шага сваи,
Бросаю в бубны улиц дробь я.
Ходьбой усталые трамваи
Скрестили блещущие копья.

Подняв рукой единый глаз,
Кривая площадь кралась близко.
Смотрело небо в белый газ
Лицом безглазым василиска.

В центре мира стоит Гиз —
Оправдывает штаты служебный раж.
Чтоб книгу народ зубами грыз,
Наворачивается миллионный тираж.

Лицо тысячеглазого треста блестит
Электричеством ровным.
Вшивают в Маркса Аверченковы листы,
Выписывают гонорары Цицеронам.

Готово. А зав упрется назавтра
В заглавие, как в забор дышлом.
Воедино сброшировано 12 авторов!
— Как же это, родимые, вышло?? —

Темь подвалов тиражом беля,
Залегает знание — и лишь
Бегает по книжным штабелям
Жирная провинциалка — мышь.

А читатели сидят в своей уездной яме,
Иностранным упиваются, мозги щадя.
В Африки вослед за Бенуями
Улетают на своих жилплощадях.

Званье — «пролетарские» — нося как эполеты,
Без ошибок с Пушкина списав про весны,
Выступают пролетарские поэты,
Развернув рулоны строф поверстных.

Чем вы — пролетарий, уважаемый поэт?
Вы с богемой слились 9 лет назад.
Ну, скажите, уважаемый пролет, —
Вы давн ... Читать дальше »

В ресторане было от электричества рыжо.
Кресла облиты в дамскую мякоть.
Когда обиженный выбежал дирижер,
Приказал музыкантам плакать.

И сразу тому, который в бороду
Толстую семгу вкусно нес,
Труба — изловчившись — в сытую морду
Ударила горстью медных слез.

Еще не успел он, между икотами,
Выпихнуть крик в золотую челюсть,
Его избитые тромбонами и фаготами
Смяли и скакали через.

Когда последний не дополз до двери,
Умер щекою в соусе,
Приказав музыкантам выть по-зверьи —
Дирижер обезумел вовсе!

В самые зубы туше опоенной
Втиснул трубу, как медный калач,
Дул и слушал — раздутым удвоенный,
Мечется в брюхе плач.

Когда наутро, от злобы не евший,
Хозяин принес расчет,
Дирижер на люстре уже посиневший
Висел и синел еще.

В авто насажали разных армян,
Рванулись — и мы в пути.
Дорога до Ялты будто роман:
Все время надо крутить.

Сначала авто подступает к горам,
Охаживая кряжевые.
Вот так и у нас влюбленья пора:
Наметишь — и мчишь, ухаживая.

Авто начинает по солнцу трясть,
То жаренней ты, то варенней:
Так сердце тебе распаляет страсть,
И грудь — раскаленной жаровней.

Привал, шашлык, не вяжешь лык,
С кружением нету сладу.
У этих у самых гроздьев шашлы —
Совсем поцелуйная сладость.

То солнечный жар, то ущелий тоска, —
Не верь ни единой версийке.
Который москит и который мускат,
И кто персюки и персики?

И вдруг вопьешься, любовью залив
И душу, и тело, и рот.
Так разом встают облака и залив
В разрыве Байдарских ворот.

И сразу дорога нудней и нудней,
В туннель, тормозами тужась.
Вот куча камня, и церковь над ней —
Ужасом всех супружеств.

И снова почти о скалы скулой,
С боков побелелой глядит.
Так ре ... Читать дальше »

Будущее не придет само,
Если не примем мер.
За жабры его, — комсомол!
За хвост его, — пионер!

Коммуна не сказочная принцесса,
Чтоб о ней мечтать по ночам.
Рассчитай, обдумай, нацелься —
И иди хоть по мелочам.

Коммунизм не только
У земли, у фабрик в поту.
Он и дома за столиком,
В отношеньях, в семье, в быту.

Кто скрипит матершиной смачной
Целый день, как немазаный воз,
Тот, кто млеет под визг балалаечный,
Тот до будущего не дорос.

По фронтам пулеметами такать —
Не в этом одном война!
И семей и квартир атака
Угрожает не меньше нам.

Кто не выдержал натиск домашний,
Спит в уюте бумажных роз, —
До грядущей жизни мощной
Тот пока еще не дорос.

Как и шуба, и время тоже —
Проедает быта моль ее.
Наших дней залежалых одежу
Перетряхни, комсомолия!

Бежала Мексика от буферов
Горящим, сияющим бредом.
И вот под мостом река или ров,
Делящая два Ларедо.

Там доблести — скачут, коня загоня,
В пятак попадают из кольта,
И скачет конь, и брюхо коня
О колкий кактус исколото.

А здесь железо — не расшатать!
Ни воли, ни жизни, ни нерва вам!
И сразу рябит тюрьма решета
Вам для знакомства для первого.

По рельсам поезд сыпет,
Под рельсой шпалы сыпятся.
И гладью Миссисипи
Под нами миссисипится.

По бокам поезда не устанут сновать:
Или хвост мелькнет, или нос.
На боках поездных страновеют слова:
«Сан Луис», «Мичиган», «Иллинойс»!

Дальше, поезд огнями расцвеченный!
Лез, обгоняет, храпит.
В Нью-Йорк несется «Твенти сенчери
Экспресс». Курьерский! Рапид!

Кругом дома, в этажи затеряв
Путей и проволок множь.
Теряй шапчонку, глаза задеря,
Все равно — ничего не поймешь!

Багровый и белый отброшен и скомкан,
В зеленый бросали горстями дукаты,
А черным ладоням сбежавшихся окон
Раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
Увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
Огни обручали браслетами ноги.

Толпа — пестрошерстая быстрая кошка —
Плыла, изгибаясь, дверями влекома;
Каждый хотел протащить хоть немножко
Громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
В глаза им улыбку протиснул; пугая
Ударами в жесть, хохотали арапы,
Над лбом расцветивши крыло попугая.

Арбат толкучкою давил
И сбоку и с хвоста.
Невмоготу — кряхтел да выл
И крикнул извозца.

И вдруг такая стала тишь.
Куда девалась скорбь?
Все было как всегда, и лишь
Ушел извозчик в горб.

В чуть видный съежился комок,
Умерен в верстах езд.
Он не мешал, я видеть мог
Цветущее окрест.

И свет и радость от него же
И в золоте Арбат.
Чуть плелся конь. Дрожали вожжи.
Извозчик был горбат.