Бывают роковые дни Лютейшего телесного недуга И страшных нравственных тревог; И жизнь над нами тяготеет И душит нас, как кошемар. Счастлив, кому в такие дни Пошлет всемилосердый бог Неоценимый, лучший дар — Сочувственную руку друга, Кого живая, теплая рука Коснется нас, хотя слегка, Оцепенение рассеет И сдвинет с нас ужасный кошемар И отвратит судеб удар, — Воскреснет жизнь, кровь заструится вновь, И верит сердце в правду и любовь.
Британский леопард За что на нас сердит? И машет все хвостом, И гневно так рычит? Откуда поднялась внезапная тревога? Чем провинились мы? Тем, что, в глуби зашед Степи средиазийской, Наш северный медведь — Земляк наш всероссийский — От права своего не хочет отказаться Себя оборонять, подчас и огрызаться. В угоду же друзьям своим Не хочет перед миром Каким-то быть отшельником-факиром; И миру показать и всем воочию, Всем гадинам степным На снедь предать всю плоть свою. Нет, этому не быть! — и поднял лапу... Вот этим леопард и был так рассержен. «Ах, грубиян! Ах, он нахал! — Наш лев сердито зарычал. — Как, он, простой медведь, и хочет защищаться В присутствии моем, и лапу поднимать, И даже огрызаться! Пожалуй, это дойдет до того, Что он вообразит, что есть и у него Такие же права, Как у меня, сиятельного льва... Нельзя же допустить такого баловства!»
Брат, столько лет сопутствовавший мне, И ты ушел, куда мы все идем, И я теперь на голой вышине Стою один, — и пусто все кругом.
И долго ли стоять тут одному? День, год-другой, — и пусто будет там, Где я теперь, смотря в ночную тьму И — что со мной, не сознавая сам...
Бесследно все — и так легко не быть! При мне иль без меня — что нужды в том? Все будет то ж — и вьюга так же выть, И тот же мрак, и та же степь кругом.
Дни сочтены, утрат не перечесть, Живая жизнь давно уж позади, Передового нет, и я как есть, На роковой стою очереди.
Безвременная ночь восходит безнадежно На небо низкое; река, померкнув, спит, Как груда мертвых льдов, и нити пыли снежной Кружатся и звездят береговой гранит.
Нет выхода! Весь мир исчез в тумане этом, Тот мир, где место есть живым, грозе, борьбе! И, убаюканный тем смутным полусветом, О полюс! — город твой влечется вновь к тебе!
